Share

    Top.Mail.Ru
    Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика

    Jean Michel Jarre

    Содержание материала

    Интервью

    Jean-Michel Jarre: Making the Steamroller Fly

    Жан-Мишель Жарр: Помню, когда я был подростком, я был абсолютно очарован выставкой французского художника-абстракциониста по имени Пьер Соллаж. Она проходила в Музее современного искусства в Париже. Мне было 14 или 15 лет, и я был глубоко впечатлен его картинами, которые все были черно-белыми, и представляли собой чистые структуры и уровни, без сюжета, без цветов. Когда я впервые познакомился с синтезатором, я понял, что впервые в истории музыки композитор может манипулировать звуками и частотами так, как это делает живописец с красками. Начинал я со всего, что только мог приобрести, будь это магнитофон или радиоприемник. Одну из своих первых записей я сделал именно с помощью старого радио. Я переключился на диапазон коротких волн, записывал все эти странные электрические звуки, играл с ними. Когда я начал играть в рок-группе, я и там занимался тем, что использовал и микшировал электронные звуки различного происхождения. Группа наша была довольно «панковой». Я смешивал звучания электрогитары, флейты, электрооргана со странными электронными звуками. Запись можно было замедлить, ускорить, пустить наоборот, в общем, все то, что сегодня в электронной музыке используется весьма часто.

    Френсис Дрейфус, продюсер: Когда я в первый раз пообщался с молодым человеком по имени Жан-Мишель Жарр, я, в общем-то, мало что понял из того, что он говорил, но одно я понял тогда определенно, а именно то, что синтезатор – это не просто электронный прибор, гаджет. Жарр убедил меня, что к концу столетия синтезатор станет полноправным музыкальным инструментом.

    Жан-Мишель Жарр: Звучание альбома Oxygene во многом обусловлено моим вынужденным минималистичным подходом к записи музыки. Поэтому и сама концепция альбома была минималистичной, она построена на идее взаимодействия стихий: океан, который бьет волнами по скалам, ветер, который склоняет деревья в лесу. Химия природы, вот что вдохновляло меня. Природа, выраженная в звуке.

    Френсис Дрейфус: Если честно, я не очень верю в возможности электронной музыки. Но когда мы говорим о Жарре, это совсем другая история.

    Артур Кларк, писатель-фантаст: Не помню точно, когда я впервые познакомился с музыкой Жарра, но зато точно помню, что это были его альбомы Oxygene и Equinoxe. Не знаю, как он сам отнесется к этому факту, но именно эти первые два альбома до сих пор остаются в числе моих самых любимых.

    Жан-Мишель Жарр: Для меня действительно странно то, что в 60- и 70-е годы электронная музыка воспринималась только в связи с научной фантастикой. Она использовалась в большинстве фантастических фильмов. Я никогда не считал, что такая связь обязательна. Выдающееся исключение из этого правила – это фильм «2001. Космическая одиссея». Ведь это – не только фильм, это что-то вроде визуальной оперы. Он очень сильно повлиял на меня.

    Артур Кларк: Мне приятно знать, что он получил заряд вдохновения от «2001». Я, в свою очередь, благодарен ему за вдохновение, которое получил я. Когда я писал роман «2010. Космическая одиссея-2», я часто включал музыку Жана-Мишеля.

    Жан-Мишель Жарр: Мой первый концерт в Париже (14 июля 1979, на Площади Согласия) был первым воплощением идеи объединить электронную музыку и визуальные образы. Я и сам еще точно не знал тогда, чего я хочу. Но я знал, что есть нечто объединяющее между местом, в котором проходит концерт, его архитектурой, общим окружением. В некотором смысле, все это перекликается с французской традицией представлять музыку на открытом пространстве, вне стен, и сопровождать ее некой визуальной концепцией.

    Френсис Дрейфус: Я помню, как я находился тогда на сцене вместе с Жаном-Мишелем, за два часа до начала шоу. Мы стояли за синтезаторами, мы были скрыты за ними. Потому что на сцене находилось огромное количество синтезаторов. И вот, Жан-Мишель наклонился над одним из них и говорит мне: «Смотри, смотри! Что это?» Я посмотрел, и, хотя я был убежден в том, что такое невозможно, я увидел, что на Елисейские Поля словно кто-то пролил огромное чернильное пятно, которое стремительно расширяется. Жан-Мишель вновь спросил меня, что это. А это была огромная толпа собирающихся зрителей. Мик Джаггер тоже был там. Я слышал, как он потом разговаривал с Жаном-Мишелем, и как он сказал что-то вроде: «Ну, парень, я такого в жизни своей еще не видывал!» Мы были приятно польщены, конечно, ведь это говорил сам Мик Джаггер, большой человек!

    Жан-Мишель Жарр: Каждый альбом обладает своей спецификой. Но альбомы Oxygene и Equinoxe, благодаря аналоговому звучанию, благодаря тому, что я работал с инструментами буквально физически, осязаемо, занимают особое место. Еще таким же особенным альбомом является Zoolook. Ведь он основан на голосовых и вокальных сэмплах. Я пригласил Лори Андерсон, потому что я люблю ее творчество. Мы с ней решили, что было бы интересно создать язык, слова которого не обладали ли бы каким-либо смыслом, в котором есть только чувства. Я объездил много стран, записывая голоса. И я смешал их так, как во время записи смешивают звуки инструментов. Oxygene и Equinoxe были первой иностранной музыкой, которая звучала в эфире китайского радио (В 1981 году концерт транслировался по китайскому радио (полмиллиарда слушателей) – мировой рекорд радиоаудитории концерта западного исполнителя).

    Шарлотта Рэмплинг, актриса, жена (теперь уже бывшая): Первый концерт в Пекине был экстраординарным. Он проходил на очень большом стадионе. На него пришли в основном чиновники, политики, военноначальники. И никто не аплодировал. Они вообще сидели бесшумно.

    Жан-Мишель Жарр: После этого концерта мы решили сами купить билеты. Скупить все билеты было нетрудно, это обошлось нам всего в несколько сотен долларов. И мы все эти билеты раздали молодым ребятам, на улицах. Так что на второй концерт собрались уже НАСТОЯЩИЕ зрители. И это было что-то необыкновенное. Это было все равно, что выступать на другой планете, на Марсе, или на Луне. Китайская аудитория – самая отзывчивая из всех, которые я знаю. Во время концерта в Шанхае они в буквальном смысле подбрасывали друг друга в воздух. Так, как бросают мячи! Во всем этом было какое-то поистине бразильское безумие.

    Жан-Мишель Жарр (о концерте в Хьюстоне в 1985 году): Агентство NASA предложило мне создать проект к 25-летию Космического Центра имени Линды Джонсона. У нас родилась идея установить связь с космосом, с астронавтами. Первым астронавтом, с которым я познакомился лично, был Брюс МакКандлесс, отважный человек, который первым в мире вышел в открытый космос, будучи не присоединенным к космическому кораблю. Он предложил участие своего друга, Рональда МакНэйера, который как раз готовился к следующему полету. Рон раньше был джазовым музыкантом, он играл на саксофоне. Мы решили, что я напишу музыку специально для него, и он затем исполнит ее в условиях космической невесомости. Я помню, как раз незадолго до взлета, Рон позвонил мне и сказал: «Все готово, увидимся на следующей неделе, смотри по телевизору наш старт». Но случилось так, что корабль Challenger взорвался. Это был ужасный удар для меня. Мы собирались отменить концерт. Но мне позвонил МакКандлесс. Он сказал, что мне нельзя этого делать, потому что этот концерт должен будет посвящен памяти всех погибших астронавтов.

    Артур Кларк: Концерт состоялся. Соло на саксофоне исполнил другой музыкант (Kirk Whalum). Он играл очень эмоционально. Вообще, эта пьеса – одно из самых трогательных музыкальных произведений, которые я знаю.

    Жан-Мишель Жарр: Я навсегда сохраню в своем сердце память о Роне, его улыбку.

    Жан-Мишель Жарр: Моя мама во время войны была участницей Сопротивления. Но она никогда подробно не рассказывала об этой борьбе. Немцы трижды вызывали ее на допросы, а затем она была отправлена в концентрационный лагерь.

    Франс Пежо (France Pejot (1914-2010)), мама: Жан-Мишель часто расспрашивал меня о годах войны, однако я очень мало рассказываю об этом. Он очень интересовался тем, что я пережила. Потому что об этом можно было бы написать целый роман.

    Жан-Мишель Жарр: Среди знакомых моей мамы была одна очень неординарная женщина.

    Франс Пежо: Она получила наследство и открыла джазовый клуб. Клуб назвали «Кот-рыболов» (Le Chat Qui Peche). Он очень быстро стал лучшим джазовым клубом в Париже.

    Жан-Мишель Жарр: Я часто, по выходным дням, приходил в этот клуб вместе с мамой. Там я открыл для себя джаз. Я помню, как на мой день рождения, когда мне исполнилось 10 лет, для меня играл трубач Чэт Бейкер. Он усадил меня на крышку пианино и играл прямо передо мной. Даже сейчас, когда я рассказываю об этом, я все еще ощущаю дыхание его трубы у своей груди. Джаз подарил мне понимание того, что сама музыка может быть содержательной. Музыка без слов.

    Жан Мишель Жарр: Мой отец (композитор Maurice Jarre) в начале своей карьеры был перкуссионистом. Он играл музыку для одной из театральных трупп. Затем он стал сам писать музыку, саундтреки к фильмам, и тогда он переехал в Лос-Анджелес. В детстве я был вполне счастливым ребенком, полным энергии, однако некая печаль всегда была со мной. Думаю, одной из причин этого было отсутствие рядом отца. Я не видел его с тех пор, как мне исполнилось пять, вплоть до восемнадцати лет. Я все понимаю, я полон уважения, я очень ценю его музыку, однако что-то между нами все же было разрушено навсегда.

    Франс Пежо: Когда Жан-Мишель уже много лет серьезно учился музыке, он присоединился к группе музыкальных исследований, которой руководил Пьер Шаффер. Именно он познакомил Жана-Мишеля с синтезаторами.

    Жан-Мишель Жарр: Пьер Шаффер открыл для меня то, что единственная разница между шумом и музыкальным звуком заключается в твоих намерениях. Любой звук может стать музыкой. Стук молотка по столу, стук дождя по окну, шум проезжающей машины. Все зависит от контекста, в который ты включаешь эти звуки. И тогда они могут стать музыкой.

    Записано по документальному фильму Making the Steamroller Fly.

    Перевод: Андрей Гирный.

    Please publish modules in offcanvas position.